00:42 

Нам вместе не летать с тобой, как жаль

Эмма Свон
Принцесса Амбера, жена Корвина
Чувствую на себе чей-то взгляд и перестаю копать. Оборачиваюсь и вздрагиваю от ужаса. Передо мной переродок – чудовище, преследующие меня по ночам. Она зябко пожимает плечами и страшное видение разбивается на миллион осколков. Я снова вижу перед собой прежнюю Китнисс. Хотя нет, не прежнюю. Она плохо выглядит, кожа стала совсем бледной и кажется почти прозрачной, под глазами залегли темные круги, заплетенные в косу волосы спутаны. Она нервно теребит край свитера, которой давно не стирали, ее пальцы с обломанными грязными ногтями кажутся хрупкими, готовыми сломаться от любого прикосновения.
Китнисс кажется такой ранимой, она пристально смотрит на меня. Нет, не на меня на что-то за моей спиной. Ее нижняя губа начинает нервно подергиваться и я не сразу понимаю причину. Она не может оторвать взгляд от тачки с кустами примулы. Я хочу подойти к ней, но ощущаю, что не могу двинутся с места. Перед глазами снова возникает образ чудовища.
- Ты вернулся, - ее голос тихий, сдавленный, кажется она не разговаривала несколько дней. Закрываю глаза, трясу головой и мир приходит в норму.
- Мне только вчера разрешили вернуться, - мой собственный голос тоже звучит странно, я столько раз представлял наш с Китнисс разговор, но все получается не так как представлялось. Я сам не понимаю зачем говорю следующее – Доктор Аврелий просил передать, что бы ты хоть иногда подходила к телефону, когда он звонит.
Китнисс пожимает плечами и кажется качает головой в знак согласия. Она внимательно смотрит на меня, словно изучая каждую черточку моего лица. Она даже пытается отбросить с лица спутанные волосы. Я не знал, что оно до сих пор страдает.
- Что ты тут делаешь, - она пытается наброситься на меня. Ее глаза загораются, и теперь я точно вижу прежнюю Китнисс.
— Утром сходил в лес и выкопал их — для нее, - от моих слов ее губы снова начинают дрожать. По ее бледным щекам бегут слезы. Я хочу ободрить ее и говорю, - Подумал, что мы могли бы посадить их рядом с домом.
Она непонимающе смотрит то на меня, то на растения. Глубокая складочка появляется у нее на лбу, ноздри начинают раздуваться. Китнисс явно хочет что-то мне сказать, но передумывает, разворачивается и убегает. Я хочу пойти утешить ее, но не решаюсь. Окно ее спальни распахивается. Слышу рыдания Китнисс, доносящиеся из дома, я хочу пойти утешить ее, но не могу. Доктор Аврелий сказал, что она должна справиться со своими проблемами сама, что я ничем не могу ей помочь. Я сажаю последний куст и собираюсь идти домой. Прислушиваюсь и понимаю, что рыдания прекратились. Она успокоилась. Китнисс всегда была сильной, самым сильным человеком, которого я когда-либо знал. Она совсем справится и теперь я буду рядом, что бы помогать ей, как всегда.

Вытираю руки фартуком и иду открывать дверь. На пороге стоит женщина, которую все называют Сальная Сэй. Я несколько раз видел ее, когда бывал с Китнисс на черном рынке. Кажется, что это было на самом деле, эти воспоминания бледнее, но я словно чувствую вкус ужасной еды, приготовленной Сэй. Надеюсь, я когда-нибудь научусь разделять настоящие воспоминания от фальшивых. Доктор Аврелий говорит, что со временем все придет в норму, и я очень хочу верить ему. Улыбаюсь Сальной Сэй, мне не нравиться это прозвище, даю себе обещание, обращаться к ней просто Сэй, и предлагаю войти. Она отвечает мне тем же и заходит.
- Дивный запах, - говорит Сэй, заходя в кухню, - Мальчик у тебя талант.
- Спасибо, все благодаря родителям, - при упоминании о родных больно колит в сердце. Я еще не был возле пекарни, после возвращения. В ушах снова звучит механический голос, рассказывающий о том, что это из-за Китнисс погибла моя семья. Чувствую, что до боли в пальцах сжимаю спинку стула. Древесина трескается под моими пальцами, резкая боль от древесных щепок, возвращает меня к действительности.
- Ну, ну, не надо так, - Сэй помогает мне вытащить занозы. Я благодарен этой женщине за ее внимание, за ее помощь и мне, и Китнисс, - Надо беречь руки, они у тебя золотые. Тебе еще столько хлеба надо испечь и картин нарисовать.
- Еще раз спасибо, Сэй, спасибо вам за все. Мне жаль, что раньше мы так мало с вами общались.
- Наверстаешь это теперь, - замечаю, что она смутилась моим словам, но быстро подобрала слова, - Ты же надолго приехал?
- Думаю я вернулся, навсегда.
- Вот и хорошо. А теперь пойдем завтракать, - говорит она, и тянет меня за собой. Я послушно делаю несколько шагов, но вспоминаю нечто важное и убираю руку.
- К завтраку нужен свежий хлеб, я как раз испек. Сегодня это простой хлеб. Я хотел испечь сырные булочки, но почему-то никак не могу вспомнить рецепт.
- Свежий хлеб всегда к столу уместен. Рецепт вспомнишь позже. Пойдем, Китнисс ждет, сегодня она впервые поинтересовалась что у нас на завтрак. Кот хорошо на нее подействовал.
- Кот ее сестры? – я помню кота, о котором говорит Сэй. Рыжий кот, так сильно любимый малюткой Прим. Раньше, кажется Китнисс его терпеть не могла. Воспоминания накатывают волной. Я послушно иду вслед за Сэй.

Останавливаюсь на пороге и понимаю, что не могу войти, потому что там Китнисс. Она сидит на стуле спиной ко мне. Сегодня ее волосы выглядят намного лучше, это не может не радовать. Китнисс вздрагивает при звуке моих шагов, но не поворачивается, ей как и мне тяжело начинать общение.
- Проголодалась, дорогая, - скорее утверждает, чем спрашивает Сэй. Она по-хозяйски ходит по кухне, Китнисс только кивает головой, но продолжает сидеть на месте. Сэй ставит чугунную сковородку на плиту и начинает возиться с беконом. Я наконец понимаю, что могу переступить через порог. Аккуратно кладу буханку хлеба перед Китнисс и замираю, в ожидании ее реакции. Она едва заметно наклоняется вперед и вдыхает аромат хлеба. Обхожу стол и сажусь напротив Китнисс, что бы лучше рассмотреть ее. Сегодня она точно выглядит лучше. Волосы расчесаны, одежда не новая, но чистая и почти не мятая. У нее красные глаза, на щеках еще сохранились дорожки слез. Она снова плакала, кажется это входит у нее в привычку.
Сэй ставит передо мной тарелку с беконом и яичницей, вторую такую же перед Китнисс.¬ Беру вилку в руку, поднимаю глаза и смотрю на Китнисс. Она никак не может решиться и начать завтрак. Китнисс сильно изменилась, раньше она никогда не отказывалась от еды. Я хочу подбодрить ее, но не могу найти нужные слова и просто сморю на нее. Китнисс дергается от моего взгляда, словно от прикосновения, кожа на ее шее такая тонкая и хрупкая, что от одного движения на ней выступают капельки крови. Ей больно, поэтому она не сразу принимается за еду.
- У тебя была книга, с описанием растений в которой мы с тобой делали записи, правда или ложь? – спрашиваю первое что приходит в голову. Китнисс словно оживает от моего вопроса, даже берет вилку в руку и начинает есть.
- Правда, - говорит Китнисс прожевав кусок бекона, - Я рассказывала тебе как выглядит растение, а ты делал рисунок. Иногда, когда ты не видел я наблюдала как свет играет на твоих ресницах. Это было хорошее время.
- Тебе был прописан постельный режим, я кажется, тебя даже носил на руках, - я действительно вспоминаю те дни о которых мы говорим. Тогда мы, нет я был по-настоящему счастлив. Мы снова замолкаем и возвращаемся к еде. Китнисс берет кусок бекона и протягивает его коту. Раньше я не помню от нее такого. Сам не понимаю, почему спрашиваю, - Та книга сохранилась?
- Да, она у мамы, - ее голос звучит мягче, при упоминании о матери.
- Как она? – спрашивает Сэй и тоже садиться за стол. Китнисс делает вид, что увлечена содержимым тарелки, и снова делится с котом беконом, - Вы сегодня, кажется, разговаривали с мамой?
- Разговаривали, - Китнисс вытирает набежавшие на глаза слезы. Отвожу взгляд, не могу видеть ее плачущей, она быстро берет себя в руки, - Мама справляется, лучше меня.
- Ты можешь попросить маму прислать тебе эту книгу? – неожиданно для себя спрашиваю я, Китнисс внимательно смотрит на меня, словно видит впервые. Я сам не знаю зачем попросил ее об этом, - В прошлый раз мы кажется не все туда записали.
- Да, не все. Я попрошу маму прислать книгу.
- Хорошо, - говорю я и встаю из-за стола. Внезапно понимаю, что не могу больше находится рядом с Китнисс. Доктор Аврелий предупреждал о возможности подобной реакции моего организма, и советует при возникновении приступа уходить подальше от источника раздражения. Я не могу уйти просто так не попрощавшись, - Китнисс, когда мама пришлет книгу, скажи мне, ладно?
Она только кивает головой, но мне этого достаточно. Махаю рукой на прощание Сэй и выхожу на улицу.

Не знаю, что мне теперь делать. Надо сходить домой к родителям, вернее к тому что осталось от родительского дома. Я пытался подойти к пекарне в первый же день, когда вернулся, но не смог. Ноги отказались идти. Возвращаясь из леса с цветами, я отводил взгляд от родительского дома, что бы не видеть пустоты там где прошло мое детство.
Доктор Аврелий, прощаясь, посоветовал каждый день составлять список дел, необходимых для выполнения. Список я составляю, но только в голове. Первым пунктом стоит сходить в пекарню, его я никак не могу выполнить. Вторым – наладить отношение с Китнисс, в этом я тоже пока не преуспел. Третий пункт – навестить Хеймитча. Только это я могу сейчас выполнить.
Нахожу Хеймитча на кухне. Он пьян как всегда. Радует, что в этом мире есть что-то неизменное. Ментор пытается улыбнуться и приглашает к столу и даже наливает стакан. Отказываюсь, но к столу присаживаюсь.
- Молодец, что приехал, - говорит ментор опустошив стакан с неприятно пахнущей жидкостью, потом внимательно смотрит на меня и спрашивает, - Надолго?
- Навсегда, наверное.
- Китнисс видел?
- Да, я только что завтракал у нее.
Ментор откидывается на спинку стула, его взгляд становится осмысленным, не скажешь, что он опустошил уже половину бутылки. Он рассматривает меня как экзотическое животное.
- Не думал, что вы так быстро наладите отношения. После всего что между вами было.
- Между нами было слишком много боли, - единственное, что я могу сказать про наши отношения с Китнисс, - Не уверен, что мы сможем преодолеть ее.
- Страх боли – самый сильный страх, - соглашается Хеймитч, - Вы еще так молоды, у вас есть все шансы справиться, если не будете дурака валять. Вы еще можете стать счастливыми.
- Я не знаю, что мне делать, - честно признаюсь я, - Я даже не знаю зачем я вернулся.
- Со временем определишься, как я уже сказал у вас обоих целая жизнь впереди, а если не поймешь, то ты всегда можешь составить мне компанию, - он снова пододвигает ко мне стакан, и задает вопрос к которому я оказался не готов, - Ты дома был?
Отрицательно качаю головой и рука сама тянется за к стакану. Возможно Хеймитч прав и это действительно выход, возможность не думать и не жалеть ни о чем. На вкус это оказывается не столь ужасно, как казалось по запаху. Приятная волна тепла пробегает по телу. Хеймитч внимательно наблюдает за мной, кажется, ему не нравится моя реакция на его угощение.
- Тебе придется сходить домой, парень, и чем скорее ты это сделаешь, тем легче тебе будет. По собственному опыту советую.
- Ты долго не решался навестить родителей после своей победы? – удивляюсь я. Странно мы раньше никогда не говорили с Хеймитчем о его победе.
- К моменту моей победы мне не кому было возвращаться.
- Ты рос сиротой?
- Нет, у меня была мать и младший братишка. И девушка, которую я любил, - он наливает нам еще по стакану, и мы выпиваем. Я не тороплю Хеймитча с рассказом, хоть и понимаю, что ему необходимо выговориться, - Удивительно, как за двадцать пять лет изменились люди. Мы так спокойно смотрели Игры и никто даже не пытался высказать свое недовольство, не то что раньше. Мой маленький брат открыто протестовал против моего участия в играх, в день Жатвы, до того момента, когда отряд миротворцев не пришел за ним вечером. Мама не могла потерять и второго сына. О их смерти мне сообщил мой ментор, когда во время нашей тренировки накануне интервью. Тогда я поклялся выиграть любой ценой в память о них. И выиграл, - он снова выпивает, - Когда я вернулся, я пил не просыхая полтора месяца, за это время мой старый дом снесли, а соседи боялись со мной разговаривать и сторонились меня как зараженного. Такая печальная история, так я потерял всех кого любил.
- Я искренне тебе сочувствую, - я хочу найти слова поддержки, но впервые в жизни не нахожу слов. Мы снова выпиваем, поминая моих родных и родных Хеймитча. Алкоголь действует расслабляюще, ноги становятся ватными, голова начинает приятно кружиться. В голову лезут странные мысли, и я задаю вопрос на который, наверное, не решился бы в другой ситуации, - А любовь? Неужели у тебя за всю жизнь не любил ни одной женщины?
Хеймитч начинает дико гоготать, на губах даже выступает желтая пена. Я не понимаю, чем мой вопрос так рассмешил его.
- Любовь говоришь? Ну что же, мальчик, я расскажу тебе о любви, - его голос звучит зло, на губах играет противная усмешка, сейчас Хеймитч кажется по-настоящему страшным, - Когда я был молод и наивен, как ты, мой мальчик, я был влюблен. Она была самая красивая девочка в школе, я полюбил ее наверное с первого взгляда в первый школьный день, как только она вошла в класс, никого не напоминает? – я могу только кивать головой на его вопрос и продолжать выпивать, из стакана наполненного заботливым ментором. Наши истории похожи, не ожидал от Хеймитча подобного, - Только она не пела, как некоторые, она просто сидела за партой у окна, вместе с сестрой близняшкой. Странно их все путали, но я всегда мог их различать, и в детстве и когда мы выросли.
- Так почему же когда ты вернулся с Игр ты на ней не женился? - непонятно почему я тоже начинаю злиться на Хеймитча, наверное все дело в алкоголе, - Неужели она смогла отказать Победителю?
- О вот тут начинается самое интересное, - Хеймитч допивает содержимое бутылки, и больше не предлагает мне. С удивлением замечаю слезы в его глазах, - Все просто, мы вернулись из Капитолия вместе.
Смысл слов не сразу доходит до меня. Вернулись вместе? Я думал, что только мы с Китнисс смогли вернуться с Игр вдвоем. Но воспоминания о просмотре Игр с Хеймитчем накатывают волной. Все верно в тот год от нашего дистрикта участвовала девушка близнец, ее сестра потом стала женой мэра Андерси и мамой Мадж, девушку звали Мейсили Доннер. На Играх они с Хеймитчем были в одной команде, но потом расстались и она погибла. Вот почему он сказал, что вернулись они вместе. Следующая догадка пронзает мозг как стрелой.
- Брошка Китнисс раньше принадлежала Мейсли Доннер, - Хеймитч утвердительно качает головой, значит, я все правильно понял, - Поэтому ты решил помогать ей на Играх, и поддержал меня, когда я рассказал тебе о моем намерении признаться ей в любви. Ты хотел спасти Китнисс, так как не смог спасти Мейсили?
- Ты поразительно сообразительный мальчик, особенно если вспомнить, кого ты так сильно любишь. Она до сих пор ни о чем не догадалась. И не догадается, если мы ей не расскажем.
- Думаешь, стоит рассказать?
- Сомневаюсь, она у нас как оказалось девочка очень ранимая. Моя история может ее сильно растрогать. Ей сейчас и так тяжело, зачем усугублять ситуацию?
- Незачем, согласен, – так странно разговаривать о Китнисс как о маленьком ребенке, которого мы должны оберегать и защищать. Образ Китнисс так часто менялся для меня в последнее время. В Капитолии мне говорили, что она виновна в гибели моих родных, и всего нашего дистрикта, холодная расчетливая, всегда использовала меня в своих целях. А потом я увидел ее, и чуть не убил. Я так желал ее смерти, и она это знала, но не отступала от меня. Китнисс не бросила меня, в Капитолии, она вернула меня, она тогда сказала, что мы всегда спасаем друг друга. Теперь мы оба вернулись домой. Мы оба потеряли тех кого любили. Без Прим она потеряла смыл жизни, но я не знаю хочу ли я снова стать частью ее жизни, был ли я когда-нибудь ее частью, или это была только игра?
- Вернувшись домой потеряв Мейсили и родных, я дал себе слово никогда и никого не подпускать к себе, что бы не было больно терять этих людей, - голос Хеймитча возвращает меня к реальности, - Все было так, пока не появились вы. Ты и Китнисс. Словно время откатилось на двадцать пять лет. Я снова видел себя молодым, полным сил, испуганным, стремящимся победить любой ценой и по уши влюбленным. Но только девчонкой.
- Девчонкой? – я не понимаю о чем он говорит, - О ком это ты?
- О Китнисс конечно. Ты не замечал этого, но со стороны все было видно сразу. Как вы смотрели друг на друга, как защищали не смотря на то, что в скором времени должны были начать убивать друг друга. Я сразу понял, что она любит тебя, хоть возможно сама этого не понимает.
- Но я тоже ничего не замечал. Или это еще одно воспоминание, которого меня лишили?
- Ничего ты, глупый мальчишка, не понимал. Ты был увлечен своими чувствами, что ничего не видел вокруг себя. Ты и сейчас ничего не замечаешь. Пит, над твоими мозгами поработали в Капитолии, но твои чувства остались прежними. Черт возьми, чувствую себя глубоким стариком, - он тяжело кряхтя встает, проходит по кухне и достает новую бутылку и наливает в стакан, мне он больше выпить не предлагает, - Ты говоришь, что не знаешь зачем приехал, уверен что вернулся ты ради нее. Она тебя любит, не потеряй свой шанс стать счастливым. Любовь так легко потерять. Ты самый смелый парень, которого я когда-либо знал, не дай страху лишить тебя будущего. Подумай над этим.
Мы сидим в молчании. Хеймитч снова пьет, а я смотрю перед собой. Тело стало непослушным и тяжелым, я сомневаюсь, что смогу самостоятельно подняться и дойти до дома. Хеймитч говорит, что Китнисс всегда любила меня, но почему я этого не видел, не видел раньше, не вижу сейчас? Может быть он прав в том, что я слишком зациклен на себе и просто не могу разглядеть даже то что происходит у меня под носом?

С трудом переступаю через порог. К горлу подступает тошнота, перед глазами все мелькает. Я понимаю, что не смогу дойти до комнаты и с трудом доползаю до кресла в гостиной. Мир на некоторое время перестает вращаться, и я могу нормально дышать.
Разговор с Хеймитчем получился тяжелее чем я рассчитывал. Я искал у него поддержку, но общение принесло еще большее замешательство. Его история так похожая на мою, боль, страдание, которые, он испытывает до сих пор. Он сказал, что я намного счастливее, потому что у меня есть Китнисс. Но есть ли она у меня? Нужна ли она мне, и нужен ли ей я? То что показалось Хеймитчу еще на первых Играх еще не значит, что все так в действительности. Хеймитч желает нам счастья, но в чем оно это счастье? Только ли в Китнисс? Есть ли в мире что-то кроме Китнисс? Важнее Китнисс?

Утро застает меня в кресле. Значит, я в нем так и заснул. Ночью мне снова снилась Китнисс. Не прежняя воинственная, и пугающая, а маленькая, плачущая и беззащитная. Она плакала, кричала, звала на помощь, но каждый раз, когда я приближался, что бы ее утешить она удалялась на недостижимое расстояние. Кажется, я обречен вечно спешить ей на помощь.
Голова тяжелая, во рту противный кисловатый привкус, от любого движения к горлу подступает тошнота. Наверное, это и называется похмельем. С трудом собираю себя по кусочкам иду на кухню и сую голову под кран с ледяной водой. Холодная вода действует ободряюще, кажется, ко мне возвращается способность мыслить. Не смотря ни на что, надо разжигать печь и приниматься за выпечку, папа как-то сказал мне, что работа лучшее лекарство от похмельной головной боли.
В одном вчера Хеймитч был прав, я не могу вечно откладывать визит домой. Сегодня я схожу к пекарне родителей. Я должен прекратить прятаться от окружающего мира и заглянуть страхам в глаза. Доктору Аврелию понравиться такой ход мыслей. Улыбаюсь, представляя его довольное лицо. Кажется я действительно возвращаюсь к жизни.
Посаженные кусты прижились, к моей радости. Они бы понравились Прим. Вспоминаю ее веселую, солнечную улыбку. Эта девочка всегда и во всех видела только хорошее, редкий дар доступный столь немногим.
Стучу в дверь и мне открывает Сэй. Перед визитом в пекарню я не мог не занести свежий хлеб Китнисс. Сэй улыбается мне и предлагает войти, я отказываюсь, оказалось Китнисс тоже нет дома, с рассветом она убежала в лес. Это хороший знак. Она всегда говорила, что только в лесу она чувствует себя по-настоящему счастливой. Жаль, что у нас с ней не было возможности сходить туда вместе. Чувствую, что действительно сожалею об этом. Может быть Хеймитч прав и я действительно вернулся только ради нее?
- Китнисс просила тебе передать, - говорит Сэй я внимательно ее слушаю. Не могу даже представить, что она от меня может хотеть, - Миссис Эвердин прислала книгу, о которой вы разговаривали с Китнисс. Заходи к ней вечером, если книга тебе интересна.
- Я сегодня хотел сходить к пекарне, - в моем голосе слышны предательские слезы, я все еще не могу себя контролировать, Сэй кивает головой правильно понимая мои чувства. Несколько раз выдыхаю и говорю, - Не знаю, смогу ли быть у Китнисс вечером. Если она захочет, то дверь моего дома для нее всегда открыты.
- Я все ей передам, - она желает мне удачи, словно удача мне поможет, - Я и постараюсь сделать все, что бы она зашла к тебе. Девочке полезна смена обстановки. Вам вдвоем надо о многом поговорить, без лишних глаз.
Отдаю Сэй хлеб и направляюсь в долгий путь. От дома до пекарни идти совсем недалеко, но каждый шаг дается мне с невероятным трудом. Тоска по родителям, груз вины перед ними давит на меня с невероятной силой. Доктор Аврелий говорил, что моей вины в их гибели нет, что я ничего не мог сделать, что бы спасти их, но я не могу перестать винить себя. После победы в Играх я так стремился наладить отношения с Китнисс, и так мало времени проводил с родными. Я даже не предложил родителям переехать в мой новый дом, опасаясь того, что маме будет не приятно соседство с миссис Эвердин. Возможно, если бы моя семья переехала, у них был бы шанс остаться в живых.
Шаг за шагом приближаюсь к тому что раньше было моим родным домом. Теперь тут только пепел. Подхожу к несуществующим более ступеням и больше не могу пошевелиться. Носки моих новых ботинок утопают в однородной серой массе. Ноги сами подкашиваются. Не знаю сколько времени прошло, мои пальцы выводят узоры на мягком, сером фоне. Это пепел, все что осталось от моего дома, от моей семьи, моего прошлого, моего будущего. Соленые капли падают, придавая серому черный цвет. Меня начинают душить рыдания, я уже не сижу, а лежу на мягком, сером облаке пепла. Нос и рот заполняется безвкусным порошком. Кашляю, отплевываюсь, выталкиваю из себя все что связывало меня с домом. Я хочу раствориться, растаять, стать частью этой серой бесконечности.
Пытаюсь подняться, и пальцы нащупывают нечто твердое. В ужасе отдергиваю руку, опасаясь того до чего я мог дотронуться. Из горла вырывается крик, который я не могу никак остановить. Я лежу в пепле, упираясь локтями в камни, бывшие когда-то фундаментом родительского дома, и кричу, кричу так сильно, как только могу, кричу, надрывая голосовые связки и не могу остановиться.
- Ищешь родных, парень? – меня приводит в себя незнакомый мужской голос. С огромным трудом мне удается сесть и я поворачиваю голову. Передо мной стоит мужчина, не многим старше меня. Я его кажется, видел или здесь, или в Тринадцатом. За спиной мужчины огромная телега груженая костями, от одного взгляда на нее мне снова хочется кричать. Он понимающе кивает головой и говорит, - Тут никого нет, мы нашли пекаря с семьей, позавчера, они все сейчас на Луговине, там теперь все, кто не успел спастись.
У меня нет слов, я только киваю головой, он снова все понимает и отходит в сторону, я слышу, как скрипят колеса ужасной телеги. Моя семья сейчас на Луговине. Луговина, единственное место, где нравилось гулять маме, в те недолгие часы отдыха, которые она себе позволяла. Помню, когда я был совсем маленьким, мы провели там целый день. Мама улыбалась, даже смеялась, когда отец подбрасывал меня в воздух, а мне казалось что еще миг и я смогу улететь. Сейчас они все там: отец, мама, братья. Я же остался совсем один.
Вспоминаю про находку и снова протягиваю руку сквозь пепел. Пальцы нащупывают что-то жесткое. Из-под груды пепла вытаскиваю небольшой предмет прямоугольной формы. Едва взглянув я сразу узнаю ее. Это мамина коробка. Раньше в ней было печенье, отец подарил ее маме, на Новый год, когда мне было три, не более. Я до сих пор помню незабываемый вкус того печенья, никогда больше я не ел ничего более вкусного. Папа заказал печенье из самого Капитолия, мама долго ворчала на него за такие огромные траты, но коробку сохранила. Иногда я видел, как мама подолгу разглядывает вещи, которые хранила в ней, но каждый раз закрывала коробку, когда замечала меня или братьев. Вот так мамы больше нет, а ее коробка с воспоминаниями до сих пор сохранилась.
Бережно, как живое существо прижимаю коробку к груди. Я очень хочу узнать, что так бережно в ней хранила мама, но не могу этого сделать сейчас, только не здесь. Пытаюсь подняться, но понимаю, что не могу. Ноги отказываются слушаться, я понимаю, что пытаться встать бесполезно и просто сижу на месте, в ожидании, пока мне вернется способность нормально двигаться.
Она едва касается моего плеча и тут же отдергивает руку, мне не надо поворачиваться, чтобы узнать - это именно Китнисс. Ее прикосновение я узнаю всегда, из тысячи, из миллиона других. Она садится рядом, ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу ощутить прикосновение ее руки, но не говорю ей об этом.
- Я встретила Тома, он сказал что ты здесь, - робко начинает она, значит того мужчину зовут Том, надо запомнить, и сказать спасибо за родителей, - Твои родные сейчас на Луговине, хочешь я провожу тебя туда?
- Не сегодня, - говорить невероятно трудно, слова едва срываются с языка. Перед Китнисс я могу ничего не скрывать. Показываю на ногу с протезом и говорю, - Никак не могу встать.
Ни слова не говоря, она охотно помогает мне подняться. Помогая мне, Китнисс неловко прижимается, я чувствую тепло ее тела на своей спине. Как давно я не испытывал ничего подобного. Ощущаю, что стою на ногах устойчиво, но Китнисс не отпускает меня. Неужели ей тоже меня не хватало. Осторожно поворачиваюсь, и мои руки сами собой обнимают Китнисс. Она сильнее прижимается ко мне, и снова начинает плакать. Не знаю, как поступить и просто обнимаю ее, давая возможность выплакаться.
Мимо проезжает Том, он останавливается рядом с нами, кивком головы предлагая подвести, но увидев заплаканную Китнисс улыбается и уезжает. Кажется, все оставшиеся жители дистрикта мечтают о нашем с ней счастливом воссоединении. Все кроме нас самих.
Китнисс наконец успокаивается и поднимает голову, ее лицо все грязное, в пыли от моей куртки, на щеках блестят чистые дорожки слез. Я пытаюсь вытереть её лицо, но делаю только хуже. Мои руки дрожат, каждый раз, когда я касаюсь ее.
- Спасибо за помощь, - говорю я и она кивает головой, даже пытается улыбнуться, - С тобой все в порядке? Давай я тебя провожу.
- Давай, - тихо соглашается она, прежняя Китнисс не была такой сговорчивой, или я так плохо знал ее, или и эти воспоминания не настоящие, и я снова не знаю где правда, а где ложь, - Мама прислала книгу, как ты и просил, приходи вечером, - она запинается на приглашении, словно не знает соглашусь я или нет, и быстро добавляет, - Если не занят конечно.
- Я хотел побыть дома, - после моих слов, вижу, как солнечные зайчики потухают в ее глазах. Поднимаю с земли мамину коробку и показываю ее Китнисс, она снова готова кричать от ужаса, увидев следы золы и пепла на металле, но сдерживается, - Это мамина коробка, я хотел открыть ее дома. Приходи если хочешь с книгой, откроем коробку вместе, я боюсь, что не смогу сделать это один.
- Хорошо, только домой зайду, надо покормить кота. Это животное так много ест, хоть мама кажется, ему всех глистов вывела.
По дороге мы идем в молчании, на разговор у пекарни ушли все силы, мои и ее. Только на середине дороги я понимаю, что до сих пор держу Китнисс за руку. Мне так хорошо и привычно от ощущения ее руки в моей. Просто идти и знать, что она рядом, что моя рука касается ее руки, прежнему Питу этого достаточно было для того чтобы быть счастливым. А что нужно мне?

Мамина коробка уже несколько часов стоит на столе, а я никак не могу решиться ее открыть. Несколько раз я почти коснулся ее крышки, но каждый раз убирал руку. Прохладная сталь, кажется обжигающей, как огонь в котором погибла моя семья, как огонь, который разожгла та, что я так сильно любил.
Половица вскрикивает от шагов Китнисс, а раньше она умела ходить бесшумно. Я хочу увидеть ее лицо, но тело не слушается. Она останавливается за моей спиной, я ощущаю ее дыхание. Китнисс превращается в переродка, чудовище, готовое вонзить мне в шею длинные, кривые зубы. Закрываю глаза, считаю до десяти, но видение не исчезает.
- Прости, я стучала, но ты не отвечал, вот я и зашла без разрешения, - ее голос уничтожает видение. Поворачиваюсь и вижу перед собой хрупкую девушку, вместо монстра. Она подергивает плечами, отмечаю, что это новый жесть, раньше она так не делала. На шее Китнисс, снова лопается кожа, и проступает кровь, возможно она сама этого уже не замечает.
- Если ты против, я могу уйти, - Китнисс делает шаг в сторону выхода, но моя ладонь прикасается к ее руке.
- Останься, - едва слышно выдыхаю я. Говорить невероятно сложно, но отпустить ее руку еще сложнее. Доктор Аврелий советовал всегда быть честным в общении с Китнисс, поэтому я говорю, показывая на коробку мамы, - Останься. Я сойду с ума, если останусь один, с ней.
Китнисс подходит, рассматривает коробку, но так же как и я не решается прикоснуться к ней.
- Я принесла книгу, - говорит она, показывая на сумку, - Но кажется тебе не до нее сейчас. Ты хочешь открыть ее?
- Да, - уверенно говорю я и делаю шаг. Крышка открывается на удивление легко. Сглатываю слюну и заглядываю внутрь.
Мама. Мама. Мама. Из глубины жестянки достаю тобою бережно сохраненные мои первые рисунки. Отпечаток моей ладони, оранжевый, когда я еще не умел держать в руках кисти, ты давала мне краски. В кружках и прямоугольниках я узнаю папу и братьев, запускающих воздушного змея. Мой первый альбом для рисования, дорогой подарок, в честь начала учебы в школе. На первой странице, девочка с косичками, в красивом красном платье. И на каждой следующей странице все та девочка. Мама долго ругала меня, за эти рисунки, а потом сказала, что сожгла альбом, рас не может сжечь девчонку. Значит, мама его так и не сожгла. Я долго плакал, и папа тайно купил мне новый альбом. С тех пор я прятал все ее изображения. Я столько раз рисовал ее лицо и ни разу не нарисовал мамы. Рыдания подступают к горлу, и я не могу их больше сдерживать.
За стеклом дрожит и мерцает, желтый свет пламени, отбрасывая странные, пугающие тени. Китнисс принесла лампу и зажгла ее, я благодарен ей, но пока не могу говорить. Я сейчас отдал бы все, лишь бы оказаться совсем на другой кухне. Мои пальцы перебирают золотую прядку вьющихся волос. На дне коробки, я нашел три, и в самой светлой узнал свою. Мама собирала, хранила, берегла мои воспоминания, память обо мне. А я так и не смог сказать, как сильно я люблю ее.
Семья. Отец, братья, мама. Я все потерял. Всем пожертвовал ради нее. Всех оставил только ради Китнисс. Я жил ради нее, дышал ради нее. Засыпал и просыпался с ее именем на губах. Пальцы судорожно сжимают первый рисунок в альбоме.
- Это я их убила. Ты заслуженно меня ненавидишь, - тихо произносит Китнисс. В ее голосе нет никаких эмоций. Ровный, спокойный, пустой голос, звучащий из пустоты. Она все правильно поняла. Китнисс ставит лампу на стол и направляется к двери. На пороге она спотыкается, падает, я даже не пытаюсь ей помочь. У меня внутри снова пустота. Безмолвная, серая пустота. Одна мысль о том, что бы прикоснуться к ней кажется мне чудовищной. Во мне нет злости, нет ненависти к Китнисс, мне все равно на то, как она будет жить дальше. Медленно, Китнисс поднимается и прежде чем переступить порог, она говорит, - Вдвоем нам не выбраться из тьмы.
- Жаль, - сами собой произносят мои губы. Чувствую, как в груди начинает закипать гнев. Повернувшись, вижу, как вздрагивает ее спина от моих слов. Она снова останавливается, борюсь с желанием сделать ей больно, в память о моей семье, она права, я начинаю ее ненавидеть, и произношу, - Жаль, что так получилось в Капитолии, что я помешал тебе проглотить таблетки. Рука, после укуса до сих пор болит.
Она снова вздрагивает от моих слов, как от удара. Движения Китнисс отдаются болью и мне. Зачем, я с ней так разговариваю? Зачем стараюсь сделать еще больнее. Она, как и я потеряла все. Сейчас ей больно. Больно, так же как и мне. Я пытался убить в себе все чувства к ней. Пытался, но все тщетно. Я все еще хочу защищать ее каждый день, каждый час держать ее за руку, каждую ночь слышать биение ее сердца, и я все еще хочу убить ее. Доктор Аврелий однажды сказал мне, что не надо убивать в себе все чувства к Китнисс, не надо убивать саму Китнисс, надо только убить ненависть к ней.
- Жаль, ко мне почти вернулась привычка жить, - она шатаясь шагает в темноту. Я встаю из-за стола очень медленно, нога, снова отказывается слушаться, но успеваю ее догнать. Она права. Очень жаль, что нам с Китнисс никогда не быть вместе. Догоняю ее в коридоре. Китнисс вздрагивает от звука моих шагов.
- Мое возвращение было ошибкой, - я беру ее за руку. В который раз за сегодня? Кажется, я перестал считать. Ее рука дрожит от моего прикосновения. Нет, она просто дрожит. В прихожей темно, но мне кажется, что она снова плачет.
- Нет, не ошибкой, ты правильно сделал, - как только она произносит первые слова, я убеждаюсь в своей правоте, она плачет. Очень тихо, еле слышно, Китнисс шепчет, пытаюсь сильнее сжать ее руку, но она вырывается. Ее просьба выбивает почву у меня из-под ног, - Убей меня. Сама я не смогу. Я думала, что справлюсь. Но без Прим, без тебя, я не смогу. Убей меня, ты же так этого хочешь.
- Я не нужен тебе, - наконец я произношу в слух, то что так долго мучило меня. Она громко всхлипывает и дотрагивается до меня. Она дрожит, ей холодно, больно, одиноко. Борюсь с собой, чтобы не обнять ее. Она должна понять, что я действительно ей не нужен. Я больше никому не могу быть нужен, - Я тебе не нужен. Я не могу остаться. Если я буду рядом, я просто испорчу тебе жизнь.
Китнисс начинает смеяться сквозь слезы. Нервные булькающие, всхлипывания сменяются смешками. Я уже слышал такие всхлипы от Джоанны, рыдающей не в силах перенести мучения в Капитолии. Сейчас Китнисс так же больно. Я не могу выдержать эти звуки, обнимаю Китнисс, как прежде, прижимаю к себе и больше не хочу отпускать.
- Позволь мне самой решать, кто испортит мне жизнь, а кто нет, - после долгого молчания говорит она, - Вы с Гейлом решили, что я выберу, того, кто поможет мне выжить. Я выбрала тебя. Если ты не хочешь быть со мной, то просто убей. Если это не сделаешь ты, то тогда я сама…
На кончиках черных ресниц Китнисс дрожат слезинки, я вижу их, не смотря на темноту прихожей. Китнисс смотрит на меня, ловя каждое движение, словно я и только я сейчас могу решить ее судьбу. Нет никакой необходимости переспрашивать. Она говорит правду. Впервые я полностью верю ее словам. Китнисс слышала тот разговор и смогла выбрать одного из нас. Она выбрала меня.
- И заберешь меня с собой, - она снова начинает дрожать, возможно, не ожидала такого ответа, или просто устала. Чувствую как усталость наваливается мне на плечи, прижимая к земле. Последние дни вымотали меня больше чем все Голодные Игры, в которых мы участвовали. Я знаю, что Китнисс чувствует так же. Я хочу взять ее на руки, отнести наверх и погрузиться в сон. Сон без кошмаров, потому что она рядом, - Давай для начала попробуем уснуть.
- Вместе.
- Всегда.
Она проводит рукой по моему лицу. Едва касается шрама. Не знаю как, но наши губы встречаются. Впервые после, за долгое, бесконечно долгое время.
В окно, настойчиво, пробивается, солнечный луч, говоря о том, что мы проспали все утро. Новый день. Китнисс поворачивается на другой бок, прижимается ко мне, счастливо улыбается и продолжает спать. Мне снился чудесный сон. Новая жизнь. Ровное, спокойное дыхание Китнисс, подтверждает, что явь лучше сна. Доктор Аврелий прав. Мы с Китнисс слишком долго блуждали в темноте своих кошмаров, в одиночку. Теперь мы попробуем пройти эту дорогу вместе.
Чувствую себя счастливым, впервые за долгое время. Пора спускаться вниз начинать готовить завтрак. Обычные дела, наполняющие нашу жизнь смыслом. Мы с Китнисс только в самом начале пути, но теперь мы сможем пройти его, вместе.
После завтрака я начну писать портрет мамы.
.


запись создана: 25.09.2015 в 04:27

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Там где цветут яблони и зреет малина.

главная